?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ded1.jpgКогда дед Павел умер, почти семь лет назад, я начал пытаться восстановить в памяти его рассказы. Он любил мне рассказывать по дороге, когда мы с ним вставали до восхода солнца и шли на хутор за молоком, или днем, когда шли на озеро купаться. Практически все, что я знаю о нем, о его детстве, я знаю из тех его рассказов в далеких 80х. И дело тут не в стандартном "Пока был жив, не приходило в голову спросить". Как раз приходило очень часто. Мешал его возраст. Уже с начала 90х он начал впадать в депрессию, апатию, а с середины 90х они захватили его полностью. В 2000е он уже практически ослеп и уже плохо слышал на второе ухо (а одно было у него оглохшее после войны). Целыми днями он часами сидел в кресле, смотря в окно, или спал. Разговор в эти последние годы не складывался, он отвечал коротко и очень редко вдруг в нем просыпалось желание сказать что большее, чем пара предложений. А я его помнил совсем другим.

Дед был классическим, настоящим русским. Их семья происходила из села Нижние Калинки Ефремовского уезда Тульской губернии. Один из его дядьев был каким-то невообразимым столяром, настолько популярным в тамошних местах, что его работа попала даже в усадьбу самого графа (какая-то из наших дальних родственниц рассказывала, что в 70е экскурсоводы в Ясной Поляне даже показывали ей что-то, то ли резные наличники, то ли шкаф, "работы мастера Евтеева").
Когда я говорю "настоящий русский", я имею в виду в первую очередь его характер. Ипульсивный, мечущийся от самоедства к ехидной иронии, воодушевление и подъем у него могли быстро смениться упадком и депрессией. Когда мы собирались на поезд, дед со скандалом и криками выскакивал часа за два до отправления (при этом до вокзала можно было дойти пешком за час). Когда он собирался что-то починить, нужно было срочно разворачивать походно-полевой госпиталь, поскольку на ремонты без травм и кровопусканий дед не разменивался. Дядюшка Поджер из "Троих в лодке" - вот это вылитый он. Ну и выпивал тоже регулярно, куда ж без этого, что, впрочем, не помешало ему дожить почти до 90 лет.

На Донбассе дед очутился в результате коллективизации. У его собственного деда (моего прапрадеда), было несколько сыновей и, по-моему, несколько дочек, у всех были свои дети. Часть из них имела свои дома, а часть - жила вместе с прапрадедом в большом двухэтажном семейном доме. У них был большой надел земли, на котором работали они все вместе, держали коров и лошадь, летом нанимали батраков, а на первом этаже дома была даже небольшая лавка. В общем, по тем временам прапрадед был чистым кулаком. Но, будучи человеком умным и дальновидным, поняв в конце 20х, куда дует ветер, свою жизнь и жизнь своих детей он решил разрушить сам, не подпуская к этому чужих людей. Он пошел и сам, добровольно отдал все свое имущество без остатка в колхоз, а всем своим детям и их семьям наказал идти на все четыре стороны. Так в одночасье все они, десятка два человек, оказались беженцами и разбрелись по стране. Кто-то из братьев-сестер осел в Москве, кто-то - в Воронежской области, а мой прадед с детьми подался на Донбасс. Дед был старшим сыном, кроме него был еще один сын и младшая дочь.

Все его рассказы про детство были связаны только с тульским периодом его жизни. Все его детство осталось там, в Калинках - походы в ночное, любимые лошади, мудрый старый дед Иван (мой прапрадед), купание в реке. Рассказывая про свое детство, донбасский период он не упомянул ни разу, хотя к началу войны прожил на Луганщине уже около 10 лет. В самом деле, детство его закончилось в Калинках, вместе с их семейным домом и всем привычным жизненным укладом.
Писать стихи он начал пробовать еще до войны, и успел, помимо студенческих стенгазет, даже пару раз опубликоваться в какой-то местной малотиражке. Продолжал понемногу писать и во время войны.


1941

Когда мы злые полчища врага
Встречаем грозным боевым содружьем,
Тогда морозы даже и снега
Становятся друзьями и оружьем

***

Солнце смотрим сентябрем,
Танки вражьи рвутся следом.
Доживем ли до победы,
А до смерти - доживем!
***

И нет исхода благородней,
Чем умереть иль победить.
Умри, но докажи сегодня,
Что ты имеешь право жить.

***

Я с первого крика тебя полюбил
За тихий разбег колыбели,
За дом, что до боли мне близок и мил,
За песни, что в дестве мне пели.
За вьюги зимой и дожди по весне,
За терпкую свежесть рябины,
За то, что нельзя позабыть и во сне -
За ласку дивчины любимой.
За то, что не выпить студеней нигде
Воды, чем в родимом колодце.
Что здесь похоронен мой прадед и дед,
И внуку лежать здесь придется.
За то, что полита она, как дождем,
Отцовской и дедовской кровью,
Что ей я обязан своим бытием,
Рожденьем своим и любовью

***

Да, тяжело, товарищ, знать,
Еще мальчишкой умирая,
Что не вернутся годы вспять,
Сто крат любя, сто крат прощая.
Но чтоб другие за тебя
Дожили щедро и богато -
Умри борясь, умри любя,
Умри не трусом, а солдатом.

***
ded3.jpg
В 1939м младшего брата, деда Ивана, призвали в армию и он поехал на финскую войну. Дед же успел поступить в 1939м в педагогический и под призыв не попал. Интересно, что годом ранее они пытались вдвоем поступить в кавалерийское училище, но документы у них не приняли по возрасту. Как говорил потом дед - и хорошо, что тогда не приняли: на дворе стоял 1938й год, могло всплыть кулацкое происхождение и дальше уже могло очень нехорошо все закрутиться.

Брат Иван из армии домой уже не вернулся. После финской его перевели из артиллерии в танковые войска, а там началась война. Мой пошел в конце июля 1941 года. Поначалу призывники пошли под Харьков и остановились в Чугуевских лагерях. Там их, огромное количество пацанов, продержали до осени, в готовности отправить маршевыми ротами в части. Истекавший кровью Юго-Западный фронт отчаянно нуждался в живой силе, но недоучившиеся студенты были слишком ценным ресурсом, чтобы без крайней необходимости бросать его под танки. Гражданская одежда за это время вся истрепалась и порвалась в лохмотья, обмундирование не выдавали. Наконец, государственная машина щелкнула и приняла решение: студентов разобрали по военным училищам. Так осенью дед отправился учиться на зенитчика куда-то под Москву.

В то, что произошло далее, трудно поверить. В огромной стране, посреди страшной войны, среди миллионов людей, постоянно перемещающихся туда-сюда, два брата - мой дед и дед Иван - два раза совершенно случайно встретились друг с другом.
Первый раз произошел в 1942м. Деда отпустили из его учебного центра на побывку и он поехал к своему дяде Илье, который жил в Москве. Собственно, дядя этот московский был единственным, к кому дед мог поехать, чтобы успеть обернуться за те несколько дней, что ему выделили. Случилось, что в это же время через Москву ехал и брат Иван - с Волховского фронта, где он воевал в отдельном танковом батальоне, то ли на переучивание, то ли на переформирование. И, разумеется, он тоже заглянул к своему московскому дяде. Там они и встретились и проговорили целую ночь.
Но московскую встречу можно еще как-то объяснить. В самом деле, у двух немосквичей был единственный московский родственник, у которого они могли остановиться, оказавшись в Москве. Требовалось лишь удачно совпасть день-в-день по отпуску - что и произошло. Нетривиально, но возможно. Вторая же встреча вышла совершенно невероятной.

Закончив ускоренное обучение на командира зенитно-пулеметного взвода или роты, дед был оставлен в учебном центре, где он еще около года, до весны 1943 года, учил молодняк. Как он сам говорил, в 1942 они еще горели желанием воевать и писали рапорты с просьбой отправить их на фронт, но рапорты эти эффекта не имели. Так что к 1943му они уже привыкли и писем никаких не писали, когда неожиданно пришло распоряжение группу офицеров-инструкторов отправить на фронт.
Эшелон шел довольно медленно, на станциях стояли подолгу. Во время одной из таких остановок ожидание особенно затянулось. Деду надоело лежать на полке и он вышел прогуляться по станции. Подойдя к стоящему там офицеру-танкисту он разговорился и достал из кармана фотокарточку брата Ивана: "У меня брат тоже танкист". А тот, глянув на фотокарточку, закричал: "Да это же наш Ванька! Он сейчас дежурит как раз!" Прыгнул в мотоцикл, помчался в часть, как-то уговорил отпустить Ивана и привез того на станцию. Их бригада в это время прибыла в тот район получать новые танки. Они успели поговорить еще какое-то время, когда эшелон дал гудок и деду пришлось вскакивать на ходу.
В этой встрече столько совпадений (место и длительность стоянки, офицер-танкист, фотокарточка, в общем, всё) что она абсолютно невозможна и невероятна.

В эти две встречи Иван успел довольно много рассказать деду. Рассказал, в частности, о случае, произошедшем у них на Донском фронте во время контрнаступления под Сталинградом. Взяли в плен они какого-то немецкого старшего офицера, майора или даже подполковника. Командиру корпуса П.Ротмистрову немец этот чем-то не понравился, то ли держал себя вызывающе, то ли были основания его подозревать в каких-то конкретных преступлениях. Ротмистров отдал приказ казнить немца, причем необычным способом - его привязали за ноги к танку и прокатили по степи. Сейчас уже не узнать, была ли эта казнь действительно, самолично ли видел её дед Иван, или это была байка, которая ходила по войскам. Склоняюсь ко второму, но, всякий раз, когда читаю в каких-то "сталинградских" немецких мемуарах про того или иного пропавшего без вести после замыкания котла  штабного офицера, я всегда думаю - не его ли нижняя половина тогда болталась за танком?

В сравнении с моим "гражданским" дедом, Иван был кадровым военным и успел, кроме финской, поевоевать на разных фронтах, дойдя до должности командира танковой роты. Интересно, что при этом очень не любил танки и вообще быть танкистом не хотел: как он говорил, это тесная, душная коробка, из которой ничего не видно. После их последней случайной встречи он был переведен в 48-й гвардейский тяжелый танковый полк, получивший на вооружение "Черчилли", где и принял командование 2-й танковой ротой. В составе 5-го гвардейского танкового корпуса Воронежского фронта их полк принял участие в поспешном, плохо организованном и крайне неудачном контрударе корпуса 6 июля 1943 года, на второй день операции "Цитадель", против дивизий СС "Адольф Гитлер" и "Дас Райх". К исходу дня, в районе выс.232 часть сил корпуса, включая 48-й огв.ттп, ведя тяжелый бой с превосходящими силами противника, понесли тяжелые потери и были окружены. Иван успел подбить немецкий танк и расстрелял одну машину с мотопехотой, однако во время воздушного налета танк его был подожжен, а сам он - погиб.

***

1942

Здесь харкали смертью вчера еще пушки,
В сугробах пылала горячая кровь.
Здесь люди лежали в снегу на опушке;
Вставали на приступ и падали вновь.
Здесь танки и люди столкнулись с разбега
И в схватке кровавой, казалось, слились...
Просительно руки торчат из-под снега
Отчаясь схватить уходящую жизнь
Казалось - уже не подняться лесами
Земле, исковерканной тысячью мин,
Казалось, что смерть перед нами, над нами,
У тропки случайной, у этих осин.
Казалось что рядом она, неизбежна
И мы перед нею как дети равны...
Но гордо встает из проталин подснежник,
Мечтательный вестник грядущей весны.

***

Спят бойцы, а за блиндажной стенкой
Осень. Ветер яростен и сыр
- Почему не спите, Кондратенко?
- Думаю, товарищ командир.
Вот когда мы уничтожим фрицев -
Вновь наступят мирные года.
Будут люди - это даже снится
Только очень редко, иногда.
Будут люди приходить с работы,
Молодые жены их встречать,
Будут хлопцы снова без заботы,
Молодых девчонок целовать.
Будут петься ласковые песни
Про любовь, про славные дела
Будет жизнь намного интересней,
Чем она у нас тогда была.
Города отстрооятся и зданья
Вновь украсят Киев и Донбасс.
Будут встречи, будут расставанья.
Будет все. Не будет только нас.

***

Еще вдали гремели танки,
Еще не стих предсмертный стон.
Шел бой и пятую атаку
Отбил к закату батальон.
Но не успели у развалин
Улечься дым и кровь остыть -
Перед глазами замелькали
На башнях белые кресты.
Остервенелая порода
Не унималась, и опять
Шли танки, чтобы до захода
Хотя бы метр отвоевать.
Вокруг залились диким воем
Сирены, зуммеры, свистки
И безупречно ровным строем
Прошли вперед штурмовики.
Забыв про голод и усталость
Со злобой ненависти вновь
Все, что дышало, поднималось
И на снегу дымилась кровь...
Как это все наобходимо,
Чтоб город жил на страх врагу -
И вой сирен, и клубы дыма,
И кровь,
И трупы на снегу.

***
ded2.jpg
Бабушка была его противоположностью. Если дед был 100-процентным русаком, то бабушка - 200-процентной украинкой - черноглазой, с длинной черной косой (которая так и оставалась черной до глубокой старости, до восьмого десятка), и "себе на уме". Будучи неизменно доброжелательной и приветливой, она при этом всегда была потрясающе упрямой: вежливо выслушивая советы и наставления, она затем всегда все делала по-своему. Эти качества она пронесла через всю жизнь, до 90 лет. Родным языком в семье и селе был украинский; русский бабушка освоила уже в сельской школе и проработала потом всю жизнь учителем русского языка и литературы в Ворошиловграде/Луганске и в Киеве, став заслуженным учителем УССР. Забавно, на десятом десятке, когда старость начала уже брать свое, она стала забывать русские слова и разговаривать на украинском, языке своего детства.

Детство ее не было простым. Отец, прекрасный сапожник, алкоголик и редкая сволочь, затиранил жену и она ушла от него уже вскоре после рождения дочери. Второй муж, паровозный машинист, был замечательным человеком, но его стремительно свела в могилу чахотка. Больше прабабушка замуж не выходила и жила у своего отца (т.е. моего прапрадеда).

Прапрадед Александр, бывший до революции и в 20е годы церковным старостой, очень принципиальный человек, пользовался у односельчан уважением, к нему часто приходили за советом. Как-то у него вышел конфликт с местным батюшкой (еды, которую на праздники приносили сельчане, оказалось очень много, и поп с попадьей излишки ее отдали свиньям, что увидел прапрадед и в резкой неуважительной форме указал на это попу, на что поп предсказуемо обиделся), после чего певчие из хора стали ходить на спевки не в церковь, а в хату к деду. Пели они много песен, во поспоминаниям точно пели из Кобзаря "Реве та стогне" и многие украинские народные и казацкие песни. Прапрадед говорил только по-украински и очень трепетно относился к Шевченко: "Кобзарь" всегда занимал у него почетное место на столе с библией.

Про голодомор 1932-33 бабушка вспоминала голодные обмороки и суп из лебеды, но их семья тот период перенесла без потерь, сказалась относительная близость к Луганску. В семье у деда, жившего на севере области, было, в целом нормально - прадед имел работу и заработок. Но вообще там,
в глубине бедной сельской части Луганщины, голод свирепствовал - дальше по их улице какие-то соседи съели своих детей.
Вообще, нравы и обычаи тогда были довольно суровые. Бабушка вспоминала, как в середине 30х, когда ей было 15-16 лет, она пошла за водой и о чем-то разговорилась у колодца с местным молодым хлопцем. Кто-то из проходивших мимо теток сказал об этом аморальном действе матери, так что когда бабушка с ведром воды пришла обратно домой, та от порога хлестнула ее наотмашь мокрым бельем.

С дедом познакомились они в луганском педагогическом институте. Бабушка поступила на первый курс, а учившийся уже на третьем дед высматривал в толпе симпатичных первокурсниц. Как он потом говорил, только увидев, с первого взгляда влюбился и пообещал себе обязательно добиться именно ее. Ну и, как говорила уже бабушка, лип как банный лист после этого. Вообще, интересно, что, переехав на Донбасс, дед очень быстро освоил украинский язык (поначалу, конечно, упрощенный вариант, суржик), а после войны уже в институте доучил нормальный литературный язык и значительную часть своих заметок и юмористических четверостиший потом писал на украинском. А в 1943 году он на суржике писал письмо деду Саше в их только что освобожденное село (север области и родителей деда с жившей у них бабушкой освободили в начале 1943, а вот ее родичей в Славяносербском районе только осенью):


Здравствуйте, дорогие мои родные!
Коли я узнав, що наше село знову стало радянським, то згадав про те, що Ви пережили в ті години, коли там була чорна зграя ворогів. Чи живі Ви там? Я знаю, як мучилася Валя, але зараз Вона мабуть вже знае про Вас, а я ще нічого про Вас не чув. Дуже бажаю получити од Вас листа.
Я живу добре, воюю з німцями. Як ви знаете, у мене е дочка Ларіса, а у Вас правнучка, яка росте и чекае свого батька. Дуже я хочу ії побачити та нельзя приїхати. Соскучився по Валі так, що болить серце. Пишить мені про свое життя. Цілую Вас кріпко-кріпко.


ded4.jpg
В эвакуацию они уйти не успели. Как членам семьи офицера Красной Армии им положено было эвакуироваться, выдали лошадку с двуколкой, на которую они погрузили свои пожитки и пошли. Однако уже где-то под Миллерово откуда-то спереди выскочили немцы и колонну беженцев развернули назад. Там как раз замкнулся миллеровский котел, немцы просто прорвали фронт далеко севернее, так что отступающие на восток колонны наших войск и беженцы выходили прямо на немцев, на внешнее кольцо окружения.

Всю оккупацию бабушка провела в глухом селе у родителей деда, ни немцев ни итальянцев там особо не было. Столкнулась она с ними дважды. Один раз, когда они с младшей сестрой деда (которой было на то время что-то около 11-13 лет), попали под атаку какого-то немецкого истребителя (впрочем, в равной степени это мог быть итальянский или румынский самолет). Сестра в тот день, как назло, надела красное платьице, что привлекло внимание летчика и на каком-то лугу он сделал на них два захода В первый заход он обстрелял их из пулемета, но не попал, а во второй он уже не стрелял - бабушка бросилась сверху и прикрыла собой красное платье, так что летчик уже не заметил цели.

Вторая встреча была более спокойная. Она шла по дороге с трехмесячным ребенком - моей матушкой, когда ее остановил немецкий офицер. Выходя за пределы села, бабушка одевалась во всякий хлам и рубище (чтобы казаться старой, грязной и некрасивой). Офицера заинтересовал сверток с младенцем на груди и он приказал жестами его раскрыть. Какое-то время он рассматривал ребенка и потом показал рукой в перчатке - иди, мол. Бабушка, добрая душа, всегда считала, что у немца этого остался дома свой ребенок и он, дескать, хотел посмотреть и полюбоваться младенцем. Возможно, что и так, но, скорее, господин офицер просто проверял, что нищенка действительно несет в свертке ребенка, а не листовки или пистолет, чего вполне можно было бы ожидать в этом варварском крае.

Третьей встрече, по счастью, не дали состояться. Кто-то из односельчан донёс, что её муж - офицер Красной Армии. Однако работавший в комендатуре какой-то их дальний родственник ее спас, скрыв этот донос от начальства, после чего бабушка, взяв мою новорожденную мать, решила не испытывать судьбу, и сбежала подальше от областного центра, к родителям деда, в глухое село на севере области. А вот ее мать, которая осталась жить в родном селе, то ли немцы, то ли итальянцы потом дважды выводили "расстреливать": стреляя поверх головы, пытались выдурить у нее таким образом спрятанную козу.

А расписались они сразу после объявления войны, после чего дед ушел на фронт.


***

1943

Отгремят сраженья и тревоги,
Клятвенную верность сохраня,
Выйдешь ты на пыльную дорогу,
Выйдешь да не встретишь ты меня
Не приду ни летом ни зимою,
Пусть посуда бьется - все равно,
Старую калитку не открою,
С шуткою не постучусь в окно
Будет все по-прежнему на свете -
День, и ночь, и ветер. Только вдруг
Выйдешь ты...
а это просто ветер
Веткою ударил по стеклу.

***

НАДПИСЬ НА КАМНЕ
Не мог в атаку подняться взвод:
Был верной смертью фашистский дот.
Но бой не может отставших ждать
- Какого черта пред ним лежать!-
Сказал Матросов. Шагнул... И вот -
Еще пять метров, - а дальше - дот.
Еще пять метров ему шагнуть
(Какой короткий в бессмертье путь!)
И он поднялся. Шагнул вперед.
И грудью рухнул на пулемет.
...Он был солдатом и в землю лег
Исполнив прежде солдатский долг.
Скажи, прохожий, -
А ты бы
Смог?

***

Смятые товарные вагоны,
Черные развалины копров,
И вверху над острым терриконом -
Рваные остатки облаков.
Меж холмами угольного сора
С кровью перемешанная грязь -
Вот каким предстал ты перед взором
Только отвоеванный, Донбасс.
Но еще не смолкло за курганом
Русское могучее ура
Встали у дымящихся развалин
Старые шахтеры-мастера;
Топорами звонкими по крепи
Застучали с раннего утра,
Чтоб гудками над донецкой степью
Прогудели шахты: "На-гора!"

***

О ГИБЕЛИ БРАТА
Он мечтал дойти до Шпрее
До берлинского притона...
Он погиб в деревне Лучки
Белгородского района
Средь берез в саду колхозном
Мы его похоронили
Мы над ним не лили слезы
И речей не говорили
Потому, что в ратном поле
Слезы лить мы не умеем
При невыплаканном горе
Человек в атаке злее
В длинный счет суровой мести
Имя павшего вписали
И по долгу братской чести
Мы в ряды теснее встали

***

Здесь когда-то поселок был...
Подойди, посмотри поближе:
Черный пепел траву накрыл,
Тут бессмертник и тот не выжил.
Чтоб сломить непокорный дух,
Каждый дом тут огнем пытали.
Далеко, далеко вокруг
Терриконы в дыму утопали
Гари горечью до сих пор
Пахнут черных копров скелеты
Если ты - настоящий шахтер -
Ты заплачешь, увидев это...

***
Направившись весной 1943 на фронт командиром роты ДШК в составе 23-го отдельного зенитно-пулеметного батальона, дед попал в Курский выступ, на острие немецкого воздушного наступления в рамках подготовки к "Цитадели".Там в течение почти полугода они обороняли узловые станции и мосты на железнодорожных артериях, питающей выступ - Касторное, Щигры и др.

Дольше всего его рота прикрывала железнодорожные мосты у станции Щигры. Налеты были ежедневные, по 2-3 в день. Во время этих налетов дед оглох на одно ухо, близким разрывом завалило в щели под железнодорожной насыпью политрука, но в итоге, как отмечалось потом в наградном - "благодаря правильному руководству огнем, на обороняемые ротой мосты не упало ни одной бомбы". Это и так и не так. Из скупых рассказов о войне деда я знаю, что как минимум одна бомба упала точно: только не в мост, а прямо в один из его расчетов.

Немцы прилетали каждый день в одно и то же время, и за полчаса-час до налета со станции и поселка в окрестные рощи и луга уходили все собаки. Последствия налетов были опустошительны - горели вагоны и постройки. Как-то после очередного налета дед пришел на станцию и увидел множество маленьких черных фигурок, "Как будто дети вдоль путей лежат". Это были танкисты. Их эшелон разбомбили на станции, много людей сгорело, а сгоревшие тела уменьшились в размерах и стали похожи на детей.
В другой раз после бомбежки сгорел вагон, или даже несколько вагонов с сахаром. Сахар от высокой температуры расплавился и вытек на землю. Зенитчики потом долго ходили, выковыривали застывшую жженую сахарную массу из земли, между шпал, отчищали от мусора и земли и ели, и так и с чаем, дед говорил - очень вкусно.

Зенитные пулеметы прикрывали точечные цели, например, мосты, поскольку для их разрушения требовалось применение пикировщиков, а против них, на малой высоте, ДШК был очень грозным оружием. С другой стороны, и пикировщик, отвесно падающий, как казалось, прямо на тебя и ведущий огонь из пулеметов или пушек, был опасным противником. Он подавлял даже просто самим своим видом. Как говорил дед, самое трудное, по крайней мере поначалу, было не зажмуриваться от страха: неопытные пулеметчики просто закрывали глаза и палили в небо. Тем не менее, первым самолетом, который сбила его рота, оказался не лаптежник, а He.111. Дед считал, что он или был поврежден где-то над другой целью, или заблудился, но на позиции роты он выскочил в одиночку, на малой высоте, и его медленную тушу тут же пропороли в упор, в том числе и сам дед вел огонь. Хейнкель сел на вынужденную неподалеку, экипаж взяли в плен. Этот сбитый 16 мая 1943 самолет стал первой победой 23-го озпб. Позднее, уже в ходе операции "Цитадель", в разгар немецкого наступления, когда на южном фасе все висело на волоске, их сняли и перебросили южнее с задачей занять оборону в поле на одном из возможных направлений развития немецкого наступления. Но до отражения атак немецких танков не дошло.

Осенью 1943 они продвигались вслед за наступающими войсками, Сумская, Черниговская область, в 1944 - Румыния. Продолжали действовать, в основном, по железнодорожным коммуникациям, чаще всего, взаимодействуя с зенитными бронепоездами, обеспечивая им прикрытие от атак с малой высоты. Бронепоезд же, как правило, прикрывал цель своими 37мм или 85мм орудиями со средних высот.
Дед пошел на повышение, став сначала начальником штаба батальона, а затем ПНШ зенитно-артиллерийской дивизии. В 1944 к нему на фронт приехала бабушка. Она оставила дочку родителям деда и пошла добровольцем, вольнонаемной, и добилась того, что ей разрешили проходить службу в штабе дивизии, где служил дед. Работала она там в отделении по учету боеприпасов. Так что конец войны они встретили вместе.

Никаких особых наград он не имел, кроме единственного ордена Красной Звезды - комбат представлял на "Боевые заслуги", но в штабе фронта подняли до Звезды. Зато вернулся домой целым и невредимым. Но полностью она его так и не отпустила. До самой своей смерти он часто по ночам кричал во сне, отдавая команды своим расчетам.

***

1944-1945

ТВОИ ПИСЬМА
Кто не был на фронте, тому невдомек
Что значит на фронте письмо от любимой,
Вдруг вспомнишь свой город, родимый, далекий,
Покой потеряешь, тоскою гонимый.
Там желтые листья летят на песок
Спокойно и плавно, как в мирное время,
А мы по ночам не снимаем сапог...
Мечтаеми о доме своем в полудреме
Мы этому дому до смерти верны
И будто ложится обратно дорога...
Но даже и эти короткие сны
Здесь гонит сигнал "боевая тревога".
С рассветом атака. Тревожная ночь.
Мы пишем ответные письма. Я знаю,
Что чуткому сердцу нельзя превозмочь
Великой тоски по родимому краю.
Тоска перед боем сильнее в сто крат.
Молитвой мы имя твое повторяли
В траншеях, где насмерть стоял Сталинград,
В кровавых атаках днепровских баталий.
И многое мы забывали в тот миг
Но только, как совесть, как алое знамя
Под пулей под бурей твой ласковый лик
Всегда перед нами,
всегда перед нами.
О, нежная ласка взволнованных строк,
Утеха суровой солдатской судьбины!
Кто не был на фронте, тому невдомек,
Что значит на фронте письмо от любимой.

***

Кусок ржаного хлеба,
Холодная вода
Вот и такое счастье
Бывает иногда...
А нам сидеть бы рядом
Сидеть и говорить...
О, как же много надо,
Чтобы счастливым быть!

***

Девочка папу знала
По карточке фронтовой.
Она по утрам вставала
Кивала ему головой.
Девочке этой в мае
Пошел четвертый год
- Знаешь, где папа? - Знаю, -
Папа мой немца бьет.
Девочка очень рада
В памятный день была,
Когда в саду за оградой
Яблоня зацвела.
Девочка вышла в садик
С яблонькой поиграть.
Хотелось ей ветку погладить,
Но ветку нельзя достать.
...Если бы мама знала,
Что девочка все поймет -
Она бы ей рассказала,
Что яблоня тоже растет.
Плачет под яблоней девочка
Катятся слезы в рот.
Только видит девочка -
Кто-то по саду идет.
Девочка очень рада
В памятный день была,
Когда в саду за оградой
Яблоня расцвела.
Помнит она что кто-то
Дочкой ее назвал
Помнит она что кто-то
Кверху ее поднял...
На ветку она смотрела
И было ей так хорошо,
Что ветка вся белая-белая,
Что папа большой-большой.

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
monk_elefant
Jan. 22nd, 2016 11:06 am (UTC)
Спасибо за рассказ! Проникновенные стихи.
cerkva_lg
Jan. 30th, 2016 08:11 am (UTC)
Куда бы я ни пошла в Луганске, имеется ввиду, культурные учреждения, и там Павел Евтеев был культовой фигурой (выражение, может, и не слишком удачное, но это так).
Фронтовик, журналист, редактор, и многие сотрудницы были в него влюблены, платонически разумеется.
люди были другого закала.
( 2 comments — Leave a comment )